Глава 2. Исцеление Спасом

Я проснулась, вдыхая теплый воздух, пропитанный смолистым древесным запахом; в нем слышалась мятногорькая нота какой-то духовитой травы. Открыв глаза, обнаружила, что нахожусь в небольшой квадратной комнате без потолка. Вверху были видны деревянные перекрытия, плотно пригнанные друг к другу крест-накрест. Оттуда свешивалась толстая цепь, на которой висела не то старинная лампа, не то фонарь, что-то наподобие стеклянной реторты в оплетке из кованой меди.
"Очень даже стильно, — пришло мне на ум. — Интересно, он на самом деле светит или только для красоты?". Вдруг до меня дошло, что я себя чувствую прямо-таки чудесно. Я вскочила с кровати, оделась и стала осматривать комнату. Угол у входа занимала округлая голландская печь, выложенная продолговатыми узорными плитками молочного цвета. На медной заслонке красовалась щегольская рукоять в форме собачьей головы. Стены, отделанные широкими панелями, две резные этажерки (одна с книгами, другая с какими-то пузырьками и коробочками), лавка, стол, половицы — все было из некрашеного, покрытого лаком светлого дерева. Желто-солнечное мягкое сияние, исходящее от всех этих вещей, придавало комнатке особый уют. В углу справа от окна висела икона Божией Матери; перед ней в красном стаканчике теплилась лампадка. За окном шумел сад, и по-утреннему пели петухи. Из-за двери слышались чьи-то голоса. Я потянула медную ручку, дверь мягко подалась на меня и неслышно отворилась. Я очутилась в просторном помещении, которое, по-видимому, служило одновременно и кухней, и гостиной: в одном конце его находилась газовая плита, соединенная с мойкой, а в другом стоял угловой диванчик и покрытый цветастой клеенкой стол; за ним вполоборота ко мне сидела Мария Сергеевна. Справа от моей двери, из стены полукругом выступал камин, выложенный таким же молочным кафелем. Я догадалась, что это своеобразная система центрального отопления всего дома. Четверть круга в моей комнате, половина в кухне-гостиной; значит, в доме есть ещё одна комната, в которую уходит оставшаяся часть печи.
У плиты спиной ко мне стояла высокая худощавая женщина. Ровные плечи, прямая гибкая спина, длинная шея — стать шолоховской Аксиньи. Тяжелые, смоляного цвета волосы убраны в черную кружевную шлычку. Звездными туманностями в них сияли редкие полосы проседи.
— … я и думала, Домнушка, — Мария Сергеевна была так увлечена разговором, что не замечала меня. — Упилась девка на Троицу. Городская, хилая, а первач у Вовки Атаманца — разведи стакан хоть на литр, хоть на два — гореть будеть. А потом, как уже до тебя собрались, прибежали ребятишки, сказали — на курган ходила, где позапрошлый год приезжали батыевы схроны искать. А как двое померли, так и не стали ездить: проклятое место! Говорять, те схроны только на татарскую кровь отзовутся, и то не на всякую, а чтоб батыева рода.
— А ребятишки что там рылись, батыева, что ль, рода? — не оборачиваясь, спросила высокая женщина у плиты.
— Дак ребятишки-то в курган не слазили! Знают, архаровцы: полезешь — кладовик утянет!
— Но ты ведь, доня, поди не клады ходила искать?
Я вздрогнула, поняв, что высокая сейчас обращается ко мне.
— Нет… погребения… бронзовый век… — вслух, а про себя подумала: «я же стою давно тут и бесшумно совсем… Вон Мария Сергеевна и краем глаза не увидела, а эта спиной… На затылке у нее глаза, что ли?"
— У человека глаз на затылке нету, — отвечая на мои мысли, произнесла, оборачиваясь, высокая женщина. — Я тебя слышала, как ты встала. Ты так — скоком-то — не подымайся. Слаба еще, даром что отошла.
— Ой, Дашутка! А я тебя и не видала, как ты взошла! — Мария Сергеевна кинулась ко мне и крепко обняла. — Ну слава Богу, живая! У меня вчера весь день душа не на месте — как ты, что… Вот с утра и собралась. А то уж слух по станице: заморила Манька столичную гостью.
— Брехня не лежит у плетня, — женщина подошла к нам. — Ну, Дарья Батьковна, здорово ночевала?
Ловким привычным жестом она взяла мое лицо обеими руками, оттянула нижние веки, внимательно взглянула куда-то вглубь меня, удовлетворенно кивнула и опустила руки. Я рассматривала ее во все глаза и старалась прикинуть, сколько ей лет. Смуглое, слегка скуластое лицо почти без морщин, только одна, глубокая, пролегла между густых, красиво выгнутых, чернявых бровей. Длинный прямой нос, небольшой рот с резко очерченной линией губ темно-червонного цвета. Издалека скажешь — моя ровесница, однако вблизи понятно: далеко за тридцать. Зрелая кожа безупречно чиста и натянута, но на ней и следа не осталось юной свежести. В подкружья глаз упали глубокие тени. Васильковые глаза, казавшиеся черными из-за необыкновенно большого зрачка и жирной четкой линии вокруг радужки, тронуты восточной поволокой. Взгляд спокойный, мудрый, с огоньком легкой иронии.
— Что? — спохватилась я, чувствуя неудобство от такого пристального разглядывания.
— Здорово, говорю, ночевала? Это, по-нашему, как «здравствуй", — она улыбнулась.
— Ой, здравствуйте… извините… я вас не знаю… как зовут.
— Звать меня Домна Федоровна Калитвина. Меня в станице Калитвиха называють — слыхала?
— Слыхала. Вы… колдунья?…
— Колдуй баба, колдуй дед… — она рассмеялась. — Колдуны да волшебники только для детей или дураков существуют. А я душе помогаю и тело лечу. Ну, и разум, у кого он есть, конечно. — Выразительный, не без лукавинки, взгляд она бросила в сторону Марьи Сергеевны.
— Вы врач? — во мне шевельнулось городское недоверие.
— И не просто врач, а со степенью. Общая практика, сидела на приеме, и завполиклиникой была потом. Да я на пенсии уже лет пять, — заметив мое изумление, она рассмеялась. — Ничего, в разум войдешь — и ты в шестьдесят молодая будешь.
— А… почему… вас колдуньей называют? И что тетя Маня про проклятие говорила? Что было со мной? Это правда?
— Ну, загуторила… Видать, совсем поправилась. Проклятие твое «кишечная палочка» зовется. Землю в могиле рыла? Руки не мыла? Воду пила? — Домна Федоровна меня словно отчитывала. — Еще легко отделалась! Подхватила бы столбняк — уже б хоронили. А слух, что ведьмачу я — от того, что не все…
На плите басовито зашипел чайник и тут же принялся надрывно свистеть.
— Ладно, садитесь уже. На пустой живот и слова пустые.
Загадочная врачевательница отошла в угол и стала доставать тарелки и чашки.
Я с наслаждением кусала теплую некрутую мамалыгу и пила слабый травяной чай, блаженно ощущая, как льется внутрь животворное тепло. Только сейчас я почувствовала, как ослабела. Ели молча и обстоятельно — в здешних краях не принято за едой «гуторить". Пользуясь паузой, я разглядывала кухню-гостиную. Печь-камин, выступающая из стены белым кораблем, разделяет пространство на две половины. Кухонный угол обложен красно-коричневым кафелем. В тон ему выкрашены широкий стол-тумба рядом с газовой плитой и настенные деревянные шкафчики; дверцы разрисованы букетами роз и васильков. «Гостевая» часть, как и моя комната, отделана деревом. Кроме гостевого угла, где темнеет квадрат иконы, все стены увешаны шкафчиками и полочками, на которых стоит множество склянок, колбочек, баночек, стаканчиков и коробочек. Несмотря на пестроту и разнообразие, в этом множестве угадывался определенный порядок. Два окошка занавешены белым невестиным тюлем; над ними свесились пучки сухой бурой травы с неожиданно яркими точками голубых и пурпурных цветов. Уютно, покойно, свежо и… как-то очень правильно. Все под рукой и ничего лишнего, все красиво, но целесообразно. Каждая вещица словно говорила: я здесь стою по праву, у меня свое назначение и своя работа. В расстановке мебели, в местоположении двух окон, в стене, куда вписан камин и три двери (две — внутрь дома, а третья наискось в коридор, из-за чего комната сначала показалась мне пятиугольной), в пространстве, пустом внизу и густо населенном в верхней части, чувствовался строгий и в то же время свободно-текучий порядок. Было видно, что обстановка не сковывала и не подчиняла себе, а сама будто подстраивалась под жизнь хозяев… впрочем, я не была уверена, что Домна Федоровна живет здесь не одна. Слишком уж в доме у нее все было как-то индивидуально.
Я посмотрела на нее и на правой руке, сжимавшей чашку, заметила широкое золотое кольцо. Она улыбнулась:
— Ну что, подъела маленько? Ты уж прости, разносолов теперь не предложу. Денька три еще на кашке поживи, пока живот не поправится. Я тебе с собой травок положу, будешь вместо чая заваривать. Только много не клади — горсть на чайник, и лей как заварку.
Я поблагодарила хозяйку, но мне не терпелось узнать, почему ее, дипломированного доктора, всю жизнь отработавшего в обычной поликлинике, станичники называют колдуньей, ведьмой, ведуницей, и вообще, относятся хотя и уважительно, но настороженно и с опаской.
— Домна Федоровна, а почему вы… вас… — честно говоря, я не знала, как сформулировать вопрос (вообще-то меня смущало присутствие Марии Сергеевны, женщины хотя доброй и сердечной, но в данном случае совершенно лишней).
Она усмехнулась:
— Почему работала врачом, а слыву за ведьму? А что ты сама думаешь, ты ж глазастая.
— Ну… Во-первых, вы очень молодо выглядите. Если вам действительно шестьдесят и вы не делали с собой ничего… в смысле подтяжек, операций пластических, то… Я честно говоря, даже не думала что в таком возрасте можно быть такой красивой. Во-вторых, дом ваш. Он отличается от всех домов, которые я тут видела. Богато у вас, но не так, как здесь принято. Знаете, я только во всяких журналах по интерьеру видела такое. Но там как бы для красоты это, для стиля, а у вас — будто нужное все. Ну, и живете вы особняком, не в станице…
— Это правильно, у нас тут кто сам по себе, про того и толки. Но у тебя хоть и глаза-плошки, а видишь трошки. Наукой занимаешься, а в суть не глядишь. Ты вот здесь у меня сутки всего. Привезли полумертвую — вчера утром! А сегодня уже и чаи гоняешь, и беседы беседуешь. Попади ты в больницу, ты как думаешь, сколько бы там провалялась?
— Ну… с неделю наверное.
— Самое малое! А то и три! У нас ведь больницы какие: привезут тебя, пока оформят, пока анализы, то да се… Спасибо если диагноз угадают, а если нет? Зараза одна, а лечат от другого. А еще и на месте чего нахватаешься, ты про внутрибольничную инфекцию знаешь, слыхала?
— Что значит, угадают диагноз?! Есть же симптомы, анализы, исследования. Медицина, кажется, наука точная.
— Наука-то точная, да люди неточные. От чего лечить привыкли, то и пишут. А то и вовсе, что в голову взбредет.
— А вы… как же вы узнали, что у меня именно кишечная палочка? Вы что, прямо здесь анализы делаете?
— Здесь не делаю, если надо, в город посылаю. Кроме анализов, столько всего еще есть. Организм — штука хрупкая, но о-очень подробная. При разных хворях и картина болезни разная. Как ты дышишь, как сердце стучит, какой цвет в глазах, чем кожа пахнет. Много всего! Если сразу приметишь, то будет человек и жив, и здоров — без всяких лекарств. А химия эта вся, таблетки-уколы — от них и здоровью вред, и на карман убыток.
— Значит, вы по приметам диагноз ставите?
— Вот именно, по приметам.
— А … почему вы так уверены… что приметы правильные? Или этому в институте тоже учат?
— Врач сам учится — у природы в первую голову.
— А во вторую?
— Во вторую — у людей, которые тоже природа.
— У людей в смысле — пациентов?
— Нет, сперва у тех, кто сам лечить умеет. И в институтах такие попадаются. А прежде всего человек у себя учится, и у предков своих. Я в седьмом поколении лекарка. У нас в роду все врачевать умели. Дед мой в конном полку служил в первую германскую — так в его сотню никогда фельдшера не ездили. И раненых там было меньше всего, и ни тифом не болели, ни чем другим. За два года боев не помер никто! Знаешь ведь, какой лекарь самый лучший?
— Какой?…
— У которого пациенты не болеют. Да только мало таких… И не потому что медицинская наука штука трудная. Не труднее других! Просто невыгодно быть хорошим врачом: больные, какие ни есть — бедные, богатые — все денежку несут.
— Я с этим согласна, но как же может так быть, что у врача больные не болеют?
— А вот так, — в синих глазах знахарки мелькнула голубым светом молния. — Ты про Казачий Спас слыхала?
— Слыхала… вернее, читала. Но это же… — приходилось выбирать слова, чтобы не обидеть хозяйку. — Из области легенд, что ли.
— Давай, давай, продолжай! Не бойся — не обижусь. Какие сказки про Казачий Спас читала? Где? У кого?
— Ну… Казачий Спас это какое-то волшебное слово, или молитва? Кто его узнает, тот овладеет чудесным боевым искусством, наподобие того, каким владеют Шаолиньские монахи? И тот в огне гореть не будет и в воде не утонет, того ни пуля ни сабля не возьмет? Будут стрелять в него, а пуля сквозь пройдет и вреда не принесет, кинжалом ранят, а рана сама по себе тут же затянется? Как сейчас про суперменов кино снимают, так раньше про Казачий Спас легенды складывали… Я не очень сильна в этой области, это фольклор, а я археолог, народные предания для меня постольку поскольку. Да и, по-моему, научной литературы на эту тему нет. Разве в романах на казачью тему про это пишут, но и то непонятно — то ли правда оно, то ли так… вымысел полухудожественный.
— Кто говорит про это и пишет, сами не знают, о чем судят. Не посмотревши в святцы, да бух в колокол! Казачий Спас, доня, это справная жизнь, только и всего.
— Как понять — справная?
— Правильная, хорошая, счастливая. В человеке Богом так устроено, что он сам может справляться и с болезнью, и с бедностью, и с диким зверем, и с лихим человеком. Надо только понять это Божье устройство и наперекор творения не идти. А что там про волшебные слова и про боевые искусства пишут — так это действительно вымысел. И знаешь, кто про это вымышляет? Те, кто ни в жизни казачьей, ни в природе человеческой ничего не разумеют.
— Да вроде пишут-то те, кто казачеством всерьез интересуется… Отчего же не разумеют?
— Оттого что казаки — не духи бесплотные, такие же человеки, как и все, из мяса да кровей. А пуля сквозь человека без вреда никак не пройдет. И рана кинжальная — если затянется, то не сразу, да и не всякая рана. Кто в сказки эти верил и на чудеса надеялся, первыми на тот свет отправлялись. Да к счастью мало таких было. Ежели каждый, на волшебство уповая, стал бы под пули лезть, то жили б тут не люди русские, а турок и черкес. Настоящий воин не тот, кто впереди на белом конике скачет, а тот, кто без битвы обойтись умеет. Искру туши до пожара, беду отводи до удара!
— Значит, Казачий Спас это вроде как умение избегать опасности?
— Это умение жить так, чтоб опасностей не было.
— Ну, без опасностей в нашей жизни вряд ли прожить можно. Если только под стеклянным колпаком.
— Эх, доня… Под стеклянным-то колпаком тебя враз опасности и накроют. Жизнь это воля! Простор человеку дан — поля и степи, города и дороги, реки и моря… Небеса высокие и дом родной. Это радость бытия, воздух жизни! Живи-твори, дыши полной грудью! Но Божий закон — закон творения — соблюдай. Тогда и силы в тебе будут, и здоровье крепкое, и ум ясный, и душа чистая.
— Значит, Казачий Спас — это закон мироустройства, соблюдая который, человек живет долго и счастливо? А можно ли этому научиться? Или это только для избранных?
— Научиться-то можно, а жить по нему — сложнее. Вот оттого и легенды, что всякий слыхал, а не всякий сумел. Всему виной леность душевная… — хозяйка поднялась и стала убирать со стола. — Ну, сейчас пойдем, я тебе травки с собой соберу. Сегодня отдохни, а завтра можешь продолжать занятия свои археологические. Да вперед руки мой!
Мария Сергеевна, во время беседы сидевшая тихо, срочно засобиралась домой. Мне же покидать удивительный дом никак не хотелось — слишком уж необычной была эта казачья знахарка, которой я была обязана своим скорым исцелением.
— Домна Федоровна… Я, если честно, работу свою уже сделала тут почти всю. Я ведь не копать приехала, так, на разведку только. У меня времени здесь — еще неделя. Можно я у вас поживу?
Хозяйка улыбнулась:
— Живи.

Зов пути (Проповедь)
Кто не знает, как приходит беда — неожиданно, сразу, врываясь без стука? Это случилось с тобой? Мир твой пал в одночасье и словно хрустальный сосуд, разлетелся в осколки? И не склеить его, не вернуть… Нет пути, нет возврата, нет смысла; и ночует в душе только мрак безысходности…
Но в окно посмотри: Мир остальной так же цел, как вчера, и ходят там люди, и дети играют, и птицы поют. Значит, малый твой мир, умирая, Мир большой не разрушил, значит, далек Судный день? Пусть возврата к прошедшему нет, но впереди у тебя — целая вечность, пока существует Мир Божий.
Посмотри на себя, человек: как ты жалок, жалея себя, без конца вопрошая «за что?» Хочешь честный ответ? Обратись внутрь себя, и будь честен с собою, может, совесть твоя пробудится, и вместо жалоб покаяние ты к небесам вознесешь? И откроется небо тебе, и услышишь ты Зов, и увидишь ты Свет впереди, что осветит дорогу тебе, и Путь твой к духовной вершине. В этом светлом сиянии Любви Божества ты прозреешь, и окажется дно основанием, твердой землей, первой ступенью, от которой легко оттолкнешься и вверх устремишься. Так что встань и иди, даже если первый твой шаг на Пути будет болезненным и трудным. С каждым новым усилием — новую силу дает тебе Путь, два, три шага пройдешь — вдвое, втрое упрочится сила твоя; через сотню шагов станешь бодро шагать, через тысячу — Путь свой примешь в себя и в тебе воплотится он; тогда для человека другого (подобного тебе в твоем прошлом отчаянье) станешь ты Зовом Пути.

Дашенька.ты и наставница твоя !-СВЕТ ЛЮДЯМ НЕСЕТЕ!

Rambler's Top100 ???????@Mail.ru