Глава 7. Свой шесток

"И это пройдет" — было начертано на драгоценном перстне библейского царя Соломона, и слова эти мудрейший из мудрейших полагал за единственную в мире непреложную истину. Но люди редко слушают мудрецов, оттого так нещадно отдаются они печалям и так безрассудно бросаются радостью, словно имеющееся у них сейчас дано им на века. Спит мир, и кажется, что ночь будет длиться вечно, но тьма вдруг отступает, Бог Солнца возвещает о себе проросшим рассветом, и вот уже несется над землей его сияющая колесница, повсюду разбрызгивая свой животворящий блеск. Радуется все живущее в мире, готовое прославлять бесконечный бег солнца в небесной вышине… но даже солнцу нужен отдых, и день, повиснув на горизонте золотой каплей, растворяется во тьме.

Все в мире кончается! Кончилось и наше удивительное путешествие на маленький хутор на Среднем Дону, в междуречье Маныча и Егорлыка. В начале августа мы с Володей вернулись в Питер. Всякий конец несет в себе зародыш нового начала; не успели еще остыть впечатления от этой поездки, как снова начались преддорожные хлопоты: мне надо было собрать мужа в Европу, ему — подготовиться морально самому и оформить разработки, которые он планировал взять с собой. Только проводила я Володю, как стала собираться сама: со второй половины августа начинался очередной период раскопок "проклятого" кургана.
Прибыть на место раскопок мне нужно было к 20 августа, но я решила приехать на пару дней пораньше, чтобы свободно пообщаться с Домной Федоровной. В глубине души теплилась тайная надежда — может быть, я еще застану там мастера Андрея?..
К моему разочарованию, Андрея на хуторе я не увидела. Как не увидела и рабочих: все строительные работы были завершены, неоконченными остались лишь кое-какие детали внешней отделки, а с этим Федор и Алексей Петрович вполне могли справиться самостоятельно. После июльской людской суеты мне показалось, что сейчас здесь слишком спокойно и непривычно пусто. Движение, царившее на хуторе с утра до вечера, остановилось, менявшийся с каждым днем облик строящегося дома приобрел свой окончательный вид. И вид этот был чудесен. На месте прежней стройки красовалось новое подворье. Стройматериалы убрали, двор со стороны входа выложили тротуарной плиткой, со стороны гаража (будущего — его строительство Федор отложил на следующий год) залили бетоном. На базу, расположенном с северной стороны дома, вырыли колодец — его белое бетонное кольцо под двускатной металлической крышей возвышалось в центре внутреннего двора, словно маленькая часовенка. Свободное пространство засадили молодыми деревьями — грецким орехом и рябиной, а под окнами уже принялась сирень и жимолость. Крыльцо покрасили светлым, ступеньки выложили природным камнем; одели "порожки" в изумительные по своей красоте и изяществу кованые перила, вход венчал кованый же козырек. Перила и козырек Федор покрыл серебрянкой (в ином случае это показалось бы лишним, но здесь витые края козырька красиво перетекали в резной конек, сделанный из просечного оцинкованного железа: серебро сливалось с серебром). Сам дом уже оштукатурили и густо выбелили известью с добавлением синьки, окна и ставни выкрасили в нежнейший сапфировый цвет. Общий вид дома был необычайно легок и воздушен; подходя к нему издали, вы бы наверняка подумали, что это небольшое облако спустилось и прилегло отдохнуть в долине, вперив в чистое небо ясные голубые глаза. Внутреннее пространство жилища тоже изменилось. Кухню побелили, установили там плиту и мойку, отделали ванную комнату, подвели воду и электричество. В комнатах отполировали и покрыли корабельным лаком полы; окна, голубые снаружи, внутри дома красить не стали, оставив гармонирующий с деревянными стенами природный цвет. В Святом углу уже прибили полочку для образов, но ни одной иконы пока не было на Стодарнике. Не привезли еще и мебель, однако дом не вызывал чувства пустоты: он был наполнен и напоен светом, теплом, уютом и… жилом. Впервые войдя в него, я ощутила со всей остротой свое одиночество и неприкаянность в этом мире, и до того захотелось мне войти когда-нибудь в такой же светлый, теплый и уютный, но — свой Дом. И снова жить как в детстве — зная, что где бы я ни бегала, какие бы приключения не захватывали меня, я всегда могу вернуться в Дом, где ждут и любят именно меня, где я могу спрятаться от пустоты и холода этого громадного мира… Увы! Такого дома у меня не было, и быть, по-видимому, не могло. Наша с Володей квартира мной всегда воспринималась как временное прибежище, некий блиндаж, куда мы возвращаемся после дневных боев и, перекусив и вкратце рассказав о победах или поражениях на обоих фронтах, ложимся спать, чтобы днем вновь ринуться в битву. Дом как перевалочный пункт, как место, где можно лишь приклонить голову, и не более того. Впрочем, устроить нормальное человеческое жилище из нашей квартиры нам бы не удалось при всем желании. Кухня и гостиная общей площадью в тридцать квадратных метров — не слишком-то большое пространство для маневра. Единственную комнату сплошь занимают книги — на полках, стеллажах, столах, стульях и даже на полу. Между ними кое-как втиснут компьютер (при объемах наших с Володей работ одного компьютера нам не хватает, но купить второй нет возможности — некуда ставить). Личным вещам в комнате места не осталось, вся одежда — в прихожей, в огромном шкафу-купе, загородившем входное пространство так, что нам вдвоем уже там не поместиться. Квартиру эту получил Володя в самом начале своей карьеры, еще в самые ранние постсоветские времена. Его институт, когда-то гремевший на всю страну, был настолько заинтересован в талантливом аспиранте, что ему (из бог весть какими судьбами сохранившихся фондов) выделили квартиру. Тогда это казалось настоящим чудом, и нам, только поженившимся, больше было не о чем мечтать: мы жили одни, отдельно от всех и никто не стал свидетелем нашей непростой притирки друг к другу в первые годы супружества. Много лет квартира полностью устраивала и меня, и Володю; книги копились, слишком широкую кровать мы сменили на раздвижной диван, загнав себя в самый угол, чтобы дать больше места ее величеству Науке. Мы часто ездили, много работали, дома практически не бывали, а если и случалось кому-либо из нас сидеть дома, то и это время мы тратили на работу, корпя над научной статьей или диссертацией. Соратники в вечной битве, мы, в общем-то, были счастливы и без "палат каменных". Но сейчас, стоя в новом доме Федора, вдыхая сосновый запах лака, ощущая под босыми ногами гладкое, дышащее живым теплом дерево, я почувствовала, что мне до боли не хочется возвращаться в тесный блиндаж, где людям, в сущности, и нет места… Мысли эти до того расстроили меня, что ночь я не спала, разрываясь между любовью к работе, к путешествиям и тоской по Дому — светлому, просторному, справному.
На следующий день начались раскопки. Я, зная во всех подробностях "тайны" кургана, сразу стала негласным руководителем экспедиции. Это не слишком понравилось ученым из Академии Наук, и через три дня меня вежливо поблагодарили и сказали, что я могу быть свободна, а если понадоблюсь, за мной пришлют. Свободные дни, разумеется, будут тоже оформлены как командировка, так что формальности меня волновать не должны. Это практически отстранение от раскопочных работ меня так обрадовало, что я не только не обиделась на "академиков", но была им до ужаса благодарна: еще бы! Десять дней на Калитвинском хуторе — какой подарок мог обрадовать меня больше?
В ближайшее воскресенье Калитвины всей семьей отправились в станичную церковь, я — свободный ныне человек — с ними. Отстояв воскресную обедню, мы пешком вернулись на хутор, а Федор на "Газели" привез станичного батюшку отца Серафима — невысокого худощавого старика с совершенно белой окладистой бородой и лучистыми детскими глазами. Алексей Петрович и Домна Федоровна внесли в новый дом две старинных иконы: Спаса и Богородицу, установили их на Стодарник. Отец Серафим начал служить молебен, освящающий дом. Образ Спаса стоял без оклада, в простой латунной рамке, сделанной, по всей видимости, совсем недавно. Но сам образ был действительно очень старым: лик Спасителя писан в ранней, еще византийской, манере, краски потемнели, так что лик едва различался; только черные зрачки светились глухим, древним, почти языческим светом. Образ Богородицы, напротив, был красочен, ясен и наряден. Никогда прежде я не видала этого образа: Божья матерь была изображена на светящемся изнутри лазурном поле, в окружении золотых звезд. Под образом помещен серебряный полумесяц, и над ним Пречистая Дева смотрелась, словно юная девушка у окошка… Персиково-розовые, словно сотканные из света, руки, сложены на груди, голова наклонена чуть вправо, взгляд опущен вниз, нежное девичье лицо тихо улыбается какой-то своей неведомой тайне. Этот образ поразил меня как чистотой и яркостью красок с преобладанием золотого и лазурного, так и тем, что Богородица была на нем без Христа-младенца.
Вечером я вернулась в дом, чтобы получше разглядеть удивительный образ. Лик Божьей Матери снова поразил меня, но в этот раз показалось, что улыбается она, скорее, сочувственно, и сочувствие ее адресовано именно мне. Чем больше я вглядывалась в образ, тем больше убеждалась, что икона эта — живая. Хотя очи Богородицы были прикрыты веками, внутренний взор ее, без всяких сомнений, был направлен прямо в мое сердце. На глаза у меня навернулись слезы…
— Божья Матерь Остробрамская. — раздался негромкий голос у меня за спиной.
— Никогда не видела такого, — я повернулась к Алексею Петровичу.
— Да, то образ редкий. Не всяк ее знает, а икона эта душевная. Прямо в душу смотрит человеку Матерь Милосердная. С какой болью или радостью к ней подойдешь — она поймет, и примет, и утешит.
— Странно, что она без младенца-Христа на руках.
— Это оттого, доня, что тут Мария — девушка еще. Вишь, личико юное, детское почти? Она только предчувствует радость свою божественную, ожидает свершение великое. В иконе этой велик задел на будущее, для всякого начала она плодотворную силу имеет. В ней — бесконечная даль жизненная… Молодоженам как раз на счастье. А как родит жена Федорова, так третий образ тут поставим — тоже Богородицу, только уж с дитем. И будет у них в дому и вечный задел, и доброе свершение.
За обедом я почти ничего не ела, к ужину аппетит тоже не появился. Знахарка как будто ничего не заметила, но перед сном зашла ко мне и спросила, что со мной происходит. Я поведала ей причину моей грусти.
— Ох, доня, — бережно протянула она, — сама не знаешь ты, об чем томишься. Коль нужда стала в хорошем да ладном доме, так и даст тебе Спас, ты только работай…
— Милая Домна Федоровна! — заботливость моей доброй хозяйки растрогала меня до слез. — Работай не работай, а мы с Вовкой — сами знаете — не бизнесмены. Я копейки получаю в своем Институте, хорошо у Володи гранты есть, да поездки заграничные. Нам-то хватает, но чтоб квартиру купить, мечтать не приходится.
— Дашунь, — Домна Федоровна поглядела на меня ласково-хитро. — А ну как из вашей квартиры сделать уютное гнездышко?
— Ох, тетя Домна! — в сердцах воскликнула я. — Вы же видели: нам уют устраивать не из чего… Книги, книги… Тогда мы с Вами переставили мебель — дышать стало легче, но проблема-то не решена. Уюта нет, домашности. Жила нету…
— Ну, про жило ты кое-что уже знаешь, — вкрадчиво промолвила знахарка. — Вот и попробовала бы сначала знания эти применить, а потом канючить.
— Я попробую, конечно, честно попробую! Но книги — не выбросишь, площадь — не раздвинешь. Это будет освященное пространство, но такое же тесное. А мне простора для жизни хочется, чтобы дом домом был…
— А кто дом — домом сделает, как не ты?
— В таком маленьком пространстве?
— Так, донюшка, — в голосе знахарки послышались грозные нотки. — Чую я, не восприняла ты ни Алексееву, ни Андрееву науку.
Я с испугом посмотрела на нее.
— Сама-то ты — что сделала, чтобы дом свой заполучить? Работала допоздна да в поездках пропадала?
— Ну так и Володя допоздна и в поездках… — пролепетала я.
— Так то — мужик! Мужик — на то и мужик, чтоб в походе быть. А женщина — она в дому только и женщина. Тобой дом держаться должен! У нас, казаков, говорят — казак да конь — в походе, баба да кошка — в хате. Вот это правильно, это ладно!
— Но у меня наука… карьера… — пыталась оправдаться я.
— Доня, скажи честно: наука твоя тебе нравится?
— Нравится, конечно! — тут я была искренна.
— Ну хорошо. А вот скажи мне еще — такой ли ты в ней специалист, чтобы без тебя наука та обойтись не могла? Что-то не шибко ты расстроилась, когда тебя с кургана погнали.
Я залилась румянцем.
— Я не расстроилась, потому что вы здесь…
— Так я тебе скажу: не будь меня, ты бы и то не расстроилась. А все потому, что наука твоя тебя радовать перестала. Другое тебе нужно, донюшка, другое.
— Какое?
— Женское. Вот скажи мне, — проникновенно сказала она. — Вы с Владимиром о дитёнке-то не задумывались? Тебе сколько, тридцать один? А ему?
— Тридцать шесть. Задумывались…
— И что?
— Ну так, опять же — куда его рожать-то… Самим жить негде.
— Вот так вот, — зрачки ее глаз странно зазолотились. — Негде! И будет негде, — резко сказала она, — если ты не вспомнишь женское свое предназначение!
— Я хочу вспомнить… только… с чего начать, тетя Домна?
— С любви, доня, — смягчилась она. — Все в мире этом начинается с любви. Вот и начинай потихоньку любить.
— Володю? — удивилась я. — Да я и так люблю его…
— Володю любить — хорошо. Ты дом свой любить начни, как-никак, а это — твой шесток, и другого нету. Помнишь, в начале лета я тебе говорила — дом без жила не стоит?
— Помню.
— А жило без любви в доме не появится. Вот и люби его, свой шесток, свои эти тридцать квадратов. С малого начни.
— А если так… практически, то с чего малого можно начать?
— Если практически — то с чистоты.
— ???
— Ты в неделю сколько раз в дому прибираешься?
— Один. Да нам больше и не надо, у нас пыли мало, беспорядка тоже нет, вещи не валяются, постель мы застилаем.
— Пыли мало? А под диваном да за шкафами ты давно ту пыль глядела?
— Давно, — честно призналась я.
— То-то же. Пыль — главный противник твой в дому. В пыли нечистик живет. Мало, что дышишь ты ею, мало, что сон она твой отравляет, так еще и токи задерживает, застаивает. Запомни, доня: пыль с-под дивана и со всех углов потайных надобедь дважды в неделю с водой вымывать! Непременно с водой: водичка, она энергию обновляет. А поверьхи — так и вообще каждый день. Встала утром, себя умыла — и дом свой обтерла. Малая жилплощадь, это ж благо! Не надо сил на уборку тратить больших. С утра тряпицей прошлась, будто перед Богом душу облегчила. На вашу-то квартирку с четверть часа уйдет, не боле.
— Дальше идем, — простые ее слова для меня звучали настоящим откровением. — Беспорядка, говоришь, нету у тебя? Не знаю, что ты называешь беспорядком, а по мне всякая вещь, не на месте лежащая, уже беспорядок. Книги у тебя по всему дому разбросаны — это не беспорядок?
— Ну… мы же работаем с ними… — промямлила я.
— Беспереводно работаете? Сутки напролет?
— Нет.
— Вот то же, что и нет! Попользовалась книжкою, закладкой в нужном месте заложила и убрала! А на ночь так непременно! Какими чаще пользуешься — поближе, что не надо сейчас — подале. Вот и место освободится для токов жизненных. Только приучи себя всякий раз книжку убирать.
— Куда же убирать-то нам их?
— А я тебе скажу, куда. Над столом у тебя — целая стенка свободная. Вот где можно полку привесить! И шкаф книжный у тебя не до потолка — так продли его вверх, пусть уж всю стену и занимает! Туда вот книжки и уберешь.
У меня загорелись глаза.
— Точно! Если так вот… все стенки… до потолка… Это же сколько места освободится! И тумбочку можно будет у дивана поставить, и зеркало повесить…
— А спите вы сейчас как? Ровно собаки, в углу свернувшись. Да там, где диван у тебя стоит, целую спальню устроить можно! Стеллаж развернуть и отделить угол диванный от остального пространства... А угол — как спаленку убрать, чтобы спалось вам там легко и покойно… Про ветки кипарисовые Андрей говорил тебе?
— Говорил.
— Я тебе с собой наложу. В диван, внутрь, в изголовье настелишь. Дерево тебе нужно, а то в квартире много слишком у тебя металла да синтетики. И диван из синтетики весь… Ты вот что — под матрац стели циновку натуральную. И такую же — на пол. Стенку стеллажную, что к постели обращена, тоже завесь циновкой. В изголовье повесишь знак Хлябей Небесных, из кипариса сделанный — это Федор изготовит, ты его попроси. Подушки набью тебе хмелем: спать на них не надо, положишь их — одну у стены, другую — между своей подушкой, и мужниной. Хмель, он токи стабилизирует, а дух его покой навевает. Ну, видишь теперь, как "блиндаж" твой в дом превратить? А ведь только по верхам прошлись.
— Вижу, — у меня захватило дух, воображение рисовало картины одну прекраснее другой.
— Но главное помещение в дому у тебя, куда жило привлечь можно — это кухня. На кухне-то у тебя нет ни компьютера, ни книг?
— Нет.
— А что ж тогда так бесприютно там?
— Не знаю. Вроде убираю.
— Убирать — хорошо. Но недостаточно. Доня, ты ж хозяйка! А кухня у тебя — как в забегаловке — ничья. Входишь, и не видно — женщина тут живет, или нет никого.
— Ой, Домна Федоровна, вот что касается кухни, тут — хоть убейте! — ума не приложу, что изменить можно.
— Во-первых, лишнее все — убрать. Посуду — высохла — с сушки — в шкаф. Жалюзи эти конторские с окна — снять. Повесь ты занавесочки нарядные, увидишь — сразу оживет кухонька. Табуретки голые стоят почему? Покрой их ковриками, смягчи углы! Стол непокрытый стоит — не ладно. Стол беспременно накрыт должен быть! Голый стол — к нищете, к разладу. Скатерку застели, лучше натуральную, льняную. Не хочешь скатерку — хотя бы клеенку положь! На стол цветочки поставь сухие: они и токи нужные укрепят, и глаз порадуют, и воздух очистят. Да и окошки цветками убери, тут уже ставь живые.
— А какие цветы на кухне держать можно?
— На кухне лучше держать цветы полезные. Золотой ус заведи — дюжа справное растение. Им и лечиться будешь, и кухню он тебе от токов вредных очистит. Еще на окошко соли поставь наговоренной, лучше морской соли, от нее частицы живые, полезные в воздух выделяются. И солнцем она напитываться будет днем, а ночью токи солнечные в дом отдавать. Солью этой квартиру чистить будешь периодически, знаешь, как солью пространство чистят?
— Не знаю, конечно, откуда…
— На сковородку соли той насыплешь и на огне подогревать будешь. Как потемнеет — значит, очистилось помещение. Но уж соль отработанную выкинь, а лучше — смой, чтоб вода грязные токи унесла. Еще для чистки по стенкам лучок развешай, перчик острый в связке. Чтобы дух у тебя в кухне приятный, домашний был, специи душистые в мешочки малехонькие зашей и на шкафчики позакидывай. Воздух теплый, вверх подымаясь, будет масла эфирные из этих специй выгонять и дух давать теплый, аппетитный.
Я закрыла глаза и улыбнулась, уже ощущая этот ароматный дух.
— Ну, приободрилась?
— Да. Домна Федоровна, спасибо вам… Теперь я вижу, как квартиру домом сделать. Мне уже и жить в ней снова захотелось.
— Вот-вот, доня, правильно! Надо, чтобы жить в доме хотелось! Когда дом ты свой примешь и полюбишь, он тебя тоже полюбит и отпустит…
— Как — отпустит?
— В новое жилье, просторней и уютнее прежнего. А чтоб тебе домик любовью наполнить, давай-ка мы сейчас с тобой одну практику попробуем…
По слову ворожеи я села ровно, закрыла глаза, расслабилась. Какое-то время мне пришлось дышать глубоко, погружаясь сознанием в область сердца. Внутренним взором в обратном порядке я просмотрела сегодняшний день, вчерашний, прошлый месяц, полгода, год. Так крутила я стрелки часов моей жизни назад, в самое глубокое детство, затем начала обратный путь к дню сегодняшнему. Какие-то года я не помнила, какие-то видела ясно, будто происходило это вчера. Печальные моменты я пропускала, но мгновенья счастья вызывала из памяти и запечатлевала в сердце. Детское счастье — солнце, родительский дом, мы с отцом в зимнем лесу, белки по веткам роняют снег прямо на нас… Счастье юности — первая любовь, трепет надежд, бесстрашие перед будущим. Счастье познания, вдохновения, открытия — любимые книги, музыка, льющаяся в сердце, фильм, над которым — поплакать, посмеяться, влюбиться; наука, делящаяся с тобой прикровенным, счастье осознания, понимания, гордости за величие разума человеческого. Счастье взаимной любви… Ключ к этим моментам счастья — любовь; ключ любви, войдя в мое сердце, открыл в нем потайную дверцу, за которой — Свет. Свет этот захватил меня, вознес над миром, и я ощутила, как люблю его — Мир, люблю до последней капли… Я исполнилась благодарности ему за то, что он так полон всего, в чем я нуждаюсь. Я благословляла его за встречи и расставанья, за шум городов и тихую песню степей. Я вспоминала и впитывала в себя живые лица, приятные мне и отталкивающие, я знала — и друзья, и враги — все они часть Мира, часть меня, сотканы они из того же звездного вещества, что и все вокруг…
Из памяти прошлого всплыли строки:
Благословляю вас, леса,
Долины, нивы, горы, воды,
Благословляю я свободу
И голубые небеса!
И посох мой благословляю,
И эту бедную суму,
И степь от краю и до краю,
И солнца свет, и ночи тьму,
И одинокую тропинку,
По коей, нищий, я иду,
И в поле каждую былинку,
И в небе каждую звезду! *

(* Отрывок из поэмы А.К. Толстого "Иоанн Дамаскин". )

Я очнулась далеко за полночь. Мир дышал покоем и августовской ночной прохладой. Знахарки рядом со мной не было, да ее присутствие уже и не требовалось здесь: я получила ответы на все вопросы. Любить малое, любить и обустраивать ближний круг — без этого как жить в большом мире? А любовь — она еще сильней, чем вера: ее и пол-горчичного зерна достаточно, чтобы согреть весь мир…
Дневник
Медитация "Свет любви"
Выполняется для наполнения пространства любовью.
Сесть прямо, руки сложить на коленях. Расслабиться. Дышать глубоко и ритмично, с каждым вдохом погружаясь сознанием в солнечное сплетение. Вспомнить свой сегодняшний день, мысленно прокрутить его назад. То же самое — неделя, месяц, годы. Дойти до самого первого осознанного воспоминания и начать проживать свою жизнь заново, останавливаясь на самых счастливых моментах жизни. Их надо вызывать к памяти, запечатлевать в сознании, наполнять образы деталями. Чем больше будет таких воспоминаний, тем лучше. К концу медитации в области сердца появится теплый комок света. Это свет любви. Глубоко вдыхая и выдыхая, на каждом выдохе этот свет надо посылать в пространство, говоря про себя: я люблю Мир, в котором живу, я люблю свой Дом и всех живущих в нем людей.

Rambler's Top100 ???????@Mail.ru